Когда пытаешься представить себе юного Фрэнка Фразетту, воображение сразу рисует бруклинские улицы 1930‑х — шумные, тесные, пропахшие угольным дымом и горячим хлебом из итальянской пекарни.
Он рос в семье эмигрантов, где искусство не считалось профессией, а скорее причудой, но мальчик с карандашом в руке чувствовал себя королём. Уже в три года он рисовал так, что взрослые замолкали, а к восьми годам его талант был настолько очевиден, что родители решились на невероятный по тем временам шаг — отдать сына в настоящую художественную школу.
Этой школой стала Бруклинская академия искусств, а позже — занятия в мастерской итальянского живописца Микеле Фалaнгa, который привил Фразетте вкус к классической композиции и анатомии.
Представьте себе: шумный мальчишка, ещё вчера гонявший мяч среди пожарных лестниц, теперь старательно копирует античные торсы и учится «ставить» фигуру так, как это делали мастера Возрождения. Именно там, в прокуренной мастерской, где пахло скипидаром и старыми холстами, зарождалась та самая тектоническая мощь, которая позже взорвётся на обложках книг и постеров.
Он рос в семье эмигрантов, где искусство не считалось профессией, а скорее причудой, но мальчик с карандашом в руке чувствовал себя королём. Уже в три года он рисовал так, что взрослые замолкали, а к восьми годам его талант был настолько очевиден, что родители решились на невероятный по тем временам шаг — отдать сына в настоящую художественную школу.
Этой школой стала Бруклинская академия искусств, а позже — занятия в мастерской итальянского живописца Микеле Фалaнгa, который привил Фразетте вкус к классической композиции и анатомии.
Представьте себе: шумный мальчишка, ещё вчера гонявший мяч среди пожарных лестниц, теперь старательно копирует античные торсы и учится «ставить» фигуру так, как это делали мастера Возрождения. Именно там, в прокуренной мастерской, где пахло скипидаром и старыми холстами, зарождалась та самая тектоническая мощь, которая позже взорвётся на обложках книг и постеров.
Фразетта впитывал законы динамики, светотени, напряжения мышц. Его герои — будь то Конан или Тарзан — родом оттуда: из бесконечных штудий обнажённой натуры, из споров о живописи в прокуренных кафе, из бруклинской убеждённости, что искусство должно бить прямо в сердце.
И даже став всемирно известным, он никогда не забывал тот первый трепет перед белым листом, когда мир вокруг замирал, а карандаш начинал рассказывать историю.
И даже став всемирно известным, он никогда не забывал тот первый трепет перед белым листом, когда мир вокруг замирал, а карандаш начинал рассказывать историю.
В нашем издательстве планируется выпуск
арт-бука Фрэнка Фразетты - подробне
